Стыд и удовольствие

Пока не случился Covid-19 и мир еще не сошел с ума, британский журнал Literary Review ежегодно присуждал премию Bad Sex in Fiction за худшее описание эротической сцены в литературе. Не зря считается, что писать о сексе, сохраняя художественную ценность текста, трудно. И дело даже не в том, что автору не хочется оказаться на полке порнографической литературы, а в том, что отыскать слова для процесса полового акта сложно на любом языке. Где же их взять? В медицинском атласе? В словаре эвфемизмов? Как отмечает литературный критик Лев Оборин в одном из выпусков подкаста «Полка», в лучшем случае эти сцены напоминают учебник физики, инструкцию по сверлению или выкручиванию каната, а критик Варвара Бабицкая в том же выпуске называет иносказания «стилистической неловкостью», что в равной степени касается и высокопарного «скипетра страсти в кулачке» из романа Набокова и заурядной «сардельки» из текста Майи Кучерской.

С этой точки зрения интересно изучить рассказ Северина Кранецкого «Скифская баба». На мой взгляд, автору удалось отыскать тонкую грань, отделяющую художественный текст от порнографического. Кранецкий пишет о сексе открыто и свободно, не вдаваясь в анатомический реализм, но и не прячась за стыдливыми эвфемизмами. Как героиня рассказа не стыдится тела, так и писатель не считает, что занятие любовью — то, о чем можно говорить только шепотом. С одной стороны, все названо своими словами — секс, оргазм, мастурбация. С другой, подобран нужный ракурс, как в киносъемке — не крупным планом, где, словно под лупой, представлены на суд зрителя половые органы, а чуть издали. Не анатом, но скульптор, который не предъявляет шаблонные «торчащие соски», а любуется. Любование — пожалуй, главное слово рассказа. Искренний интерес, незамутненное восхищение затмевают сцену секса. Да, герои занимаются любовью, но между ними и еще кое-что происходит. Описание секса становится литературным приемом.

Рассказ «Скифская баба» начинается с проявления телесности: «Она стояла возле колбасного отдела гастронома и жадно ела только что купленную целую краковскую колбасу по три сорок. Было видно, что страшно голодная, купила и тут же вгрызлась!». Очень удачное начало, единственной деталью задающее тон. Торжество рептильного мозга. Базовые инстинкты, портрет одной линией — жадная, живая. В то же время в следующих строках контраст — серая, бесстрастная. Противоречивые сигналы тела вызывают у главного героя любопытство, и он делит трапезу, а затем и постель с загадочной Ириной. Кстати, в имени девушки та же двойственность — ее зовут по-другому, по-чувашски. Герой не может расслышать ее настоящее имя, «непонятное, как крик птицы». Фрустрация рождает интерес: «Охотничий азарт? Ну хоть бы и так. А кому от этого плохо?» (вспомним охотничьи атрибуты секса у Шолохова: «Рывком кинул ее Григорий на руки — так кидает волк к себе на хребтину зарезанную овцу»).

Это важное отличие Северина Кранецкого от героев, к примеру, романов «ЦДЛ» Александра Проханова или «Красная зона» Андрея Убогого. В упомянутых текстах, не лишенных эротической пикантности, главному герою интересен прежде всего он сам, а женщины падают к нему в постель, как сухостой в лесу. Он окружен «бабьим, теплым и нежным, обожанием», женщины вокруг видят на его челе «лавровый венок триумфатора» и мечтают, чтобы «худая и нервная кисть Руднева, на костяшках которой еще белел тальк от перчаток, легла <…> на бедро или сдавила тяжелую грудь». Очевидно, только «стилистической неловкостью» дело здесь не ограничится — нарциссическая маскулинность таких персонажей выглядит почти комично.

Героя Северина Кранецкого наконец заинтересовала женщина. Он, подобно исследователю и в то же время хищнику, пристально наблюдает за любовницей, фиксируя ее особенности. А в сексе можно подглядеть, чего не узнаешь о человеке в обычной жизни: «Она, возбуждаясь, густо краснела, улыбалась, млела и сразу же закрывала лицо локтем, стыдясь. Такой пронзительно-трогательный жест… И после оргазма долго не открывала лицо, так и лежала, все еще вздрагивая отголосками своего тихого взрыва, замерев и прислушиваясь к себе». Описание оргазма выписано с мягкой нежностью и не вызывает неловкости или отвращения. Героиня прикрывается рукой, стыдясь наслаждения и сладострастия — по-человечески понятное поведение, не требующее словесной изобретательности.

Хочется отметить прозрачный, ясный синтаксис текста. Автор предпочитает простые предложения либо сложные с минимальным набором частей: «Не существует слова нет. Никакого сопротивления. Никак не высказываются предпочтения. Нет вопросов, нет сомнений. Согласие на все? Нет, согласие выражают. Она же не выражала ничего, послушно подчиняясь». Также писатель использует типично блоковскую парцелляцию («Ты вышел на улицу. Два тридцать ночи. Ни автобусов, ни такси. Вокруг вымершее Коровино-Фуниково») и бессоюзие («Посидел с час, появился какой-то новый лейтенант. Подошел к решетке, заметив непорядок — одна рожа не разбита…»). Это способствует четкости изложения мысли и легкости чтения. Небольшое количество тропов — по преимуществу эпитетов и сравнений без изощренных метафор — вполне органично в тексте такой структуры. При этом бросается в глаза обилие многоточий, которыми писатель несколько злоупотребляет, будто замедляя слишком разогнавшийся по прямым рельсам синтаксиса темп («Какие-то активисты, изображая из себя судей и прокуроров, проводили похожий на настоящий судебный процесс... Уголовное наказание они присудить не могли, но могли испортить жизнь разными способами… Сообщить на работу, например… Ходатайствовать об административном выселении…»).

Описание сексуальных практик у Кранецкого выглядит как разгадка ребуса: почему не целует первой и не обнимает в ответ, почему так равнодушно послушна и соглашается на все? Стыд? «И ты выяснил — стыдилась она только собственного желания и удовольствия!». Секс равно стыд — укоренившаяся модель в русской культуре и литературе. В книге «Клубничка на березке. Сексуальная культура в России» академик Игорь Кон пишет, что Толстой более нетерпим к проявлениям любви, чем апостол Павел. Приводятся слова классика: «Идеал христианина есть любовь к Богу и ближнему, есть отречение от себя для служения Богу и ближнему; плотская же любовь, брак, есть служение себе и потому есть, во всяком случае, препятствие служению Богу и людям, а потому с христианской точки зрения — падение, грех»; «неправильность и потому бедственность половых отношений происходит от того взгляда, общего людям нашего мира, что половые отношения есть предмет наслаждения, удовольствия». С Толстым полемизирует Герцен: «Вообще христианский брак мрачен и несправедлив, <…> из самого светлого, радостного чувства христианство сделало боль, истому и грех». Однако Кранецкий не углубляется в анализ, он пишет о сексе как о естественной части человеческого бытия, будь то дыхание или поедание краковской колбасы, и того же уровня восприятия ожидает от читателя.

Между тем герою комфортно с «пластилиновой» девушкой, из которой можно лепить что вздумается, но гармонию любви, как водится, нарушает быт. Услышав шум, завистливая соседка по коммунальной квартире вызывает милицию, и героя увозят в отделение. Успешно выбравшись из плена, он попадает в другой — ему впервые звонит Ирина. Герой удивлен: «Она, оказывается, может беспокоиться… за что-то, за кого-то, за своего мужчину... а ты уже вроде решил, что нет?». Внезапное проявление чувств бесстрастной, удобной любовницы вызывает тревогу. Героя пугает не милиция и не соседка, но «живая теплая связь», которая воспринимается как угроза: «После первого развода тебе удавалось долго избегать привязанностей. Как только девушка начинала строить на тебя планы, ты сразу бежал. А теперь расслабился, подпустил опасность близко!». Герой-любовник оказывается слабым и уязвимым, эмоциональная близость видится ему недопустимой, назревает решение о разрыве отношений. Однако принять его не успевает — Ирина попадает в беду, ей приходит повестка в товарищеский суд. Этот эпизод является проверкой героя: в страхе обязательств он может бежать, но отправляется на помощь.

Влюбленные, нарушающие «правила социалистического общежития», против социума — сцена общественной порки становится метафорой. Обвинители не находят слов для обсуждения секса и грозят: «нечего тут спать с мужчинами!». Но герой выигрывает словесный поединок, направляя оружие общественных обвинителей против них же: «Вы решения двадцать шестого съезда вообще читали? Партия озабочена увеличением рождаемости советского народа, а вы взрослым людям не даете осуществлять их законное право на личную жизнь, на здоровые половые отношения, это как согласуется, вы что, против политики партии?». Он находит в себе храбрость сказать: секс — это нормально, здоро́во и даже соответствует государственной политике. А после сам себя хвалит: «очень хорошо, что приехал, выручил Ирину». В контексте развития персонажа его поступок, нормальный, в сущности, для зрелого человека, выглядит почти героическим. История заканчивается праздником любви, где Ирина раскрывается по-настоящему, а в конце обезоруживает признанием: «Я все знаю! <...> Что ты не мой. И что ты все равно уйдешь».

Трогательный, лиричный финал контрастирует с просторечной лексикой подзаголовка рассказа — «Хроники упоротого романтика». Он будто отсылает к сетевой литературе, а ведь рассказ «Скифская баба» вполне серьезный и удавшийся. Северину Кранецкому можно смело рекомендовать выходить за рамки самиздата и отправлять цикл в авторитетные издания. К примеру, журнал «Знамя» еще с девяностых публикует Эргали Гера, известного эротическими текстами, а один из самых чувственных романов последних лет («Химера» Елены Ермолович) я прочла в «Дружбе народов». Смелые тексты можно встретить также в журнале «Волга», чего стоят только «Петровы в гриппе» Алексея Сальникова. Если говорить о крупных текстах, то эротические романы активно публикуются в издательствах «Эксмо», «Mainstream» (импринт «АСТ»). Крупнейшими онлайн-площадками для публикации эротических романов служат Litnet и Литрес, где тексты Северина Кранецкого наверняка найдут своего читателя.

Ксюша Вежбицкая: личная страница.

Северин Кранецкий. Родился в Москве в Главном здании МГУ в семье студентов-физиков. Жил в Подмосковье. Учился на физфаке МГУ. Работал инженером в кардиохирургии. Уехал в Израиль еще из СССР. Работал в медицинском хайтеке. Женат третьим браком, двое детей, трое внуков.