Помним, негодуем, скорбим. Ксюша Вежбицкая о публицистике Алексея Белозерского

Как отметил искусствовед Григорий Ревзин, эта скульптура неожиданно стала «памятником единению в ненависти». Почему же изображение комков глины вызывает столько эмоций? Протест против скульптуры — признак невежества обывателя или деградации искусства? Это честь для города или «пощечина общественному вкусу»? Книга «В черном квадрате» Алексея Белозерского поможет найти ответы на эти вопросы и понять, где начинается и заканчивается искусство.

Автор пытается разобраться, почему произведения современного искусства стали значимым явлением и отчего образованные люди считают их равновеликими творениям прошлого. Писатель воссоздает панораму развития христианской цивилизации, чтобы понять, когда же искривился ее путь. Обращение к истории позволяет отыскать корень проблемы, сокрытый в идеях гуманизма. Главный вопрос первой части книги: столь ли бесспорны плоды просвещения? Всем известно, что ученье — свет, а неученье — тьма. Но что если просвещение принесло человечеству так же много вреда, как и пользы? Алексей Белозерский сомневается, что научные достижения сделали людей счастливее и совершеннее. Массовое обучение, по мнению писателя, породило массовую культуру. А в массовых же медиа люди получили возможность высказываться обо всем, и теперь непонятно, кто является авторитетом в области искусства, чьему суждению можно верить: «Человек толпы не только перестал испытывать комплекс неполноценности по поводу своей эстетической глухоты, но и благодаря СМИ получил беспрецедентную в истории человечества возможность пропагандировать свои эстетические воззрения и рефлексы».

Обратим внимание — обыватель предлагает на всеобщее обозрение не переживания, а рефлексы, нечто физиологическое, мало осмысленное. Но и рациональный анализ чужд искусству, считает автор и высказывает спорную мысль: «Благодаря государственным и общественным институтам, утвердившим IQ тесты в качестве универсального критерия интеллекта, современное массовое сознание рассматривает ratio как единственный инструмент понимания». Критики, которые пытаются постичь искусство разумом, лишены опыта эстетического переживания, объясняет Алексей Белозерский, а значит, не могут объять произведение во всей полноте восприятия и сделать верные выводы.

Безжизненному рацио противопоставляется катарсис — единственный критерий выявления произведения искусства, по мнению писателя. Это чувство, которое «на долгий миг позволяет преодолеть пространство и время и причаститься здесь и сейчас чувств и мыслей, которыми некто, облекший их в художественную форму, жил там и тогда». Прекрасная в своей лирической точности формулировка, описывающая вневременной, почти религиозный, мистический опыт, позволяет сделать вывод о том, что Алексей Белозерский придерживается романтических взглядов на искусство. Как и всякий человек с поэтическим, а не рациональным мышлением, он устал от рекламы и пародийного постмодернизма, и это вполне естественное и понятное чувство. Конечно, можно сказать, что писатель предлагает нам философско-искусствоведческий труд, но прежде всего это некролог. Плач по христианской цивилизации. Очень эмоциональный текст человека, который горько переживает утрату традиционных ценностей.

Автор предельно откровенен с читателем. Он тоскует по тому, что было раньше, по настоящему, по тому, что казалось незыблемым и недостижимым: полотнам великих мастеров, хорошей музыке, понятному искусству, вызывающему прежде всего эстетические переживания. Писатель искренне огорчен тем, что искусство и настоящая любовь заменяются симулякром, механизмом, пачкой презервативов из рекламного ролика. Ему видится, что обыватели верят «многомудрым эстетическим критикам и теоретикам», находят счастье в «купюрах или хорошем обеде», стремятся жить «гладко, без напряжений, наслаждаясь по преимуществу точно и грамотно сконструированными симулякрами эмоций, переживаний и потрясений». Эмоциональный накал достигает уровня проповеди, и автор хоронит эстетически глухих «алексеев александровичей» вместе с цивилизацией, ибо они не отвергли современное искусство, но приняли его, поверив на слово ловким авангардистам.

Тем временем обыватели: пишут петиции с призывом убрать «это «произведение искусства» с глаз долой и с сердца вон!», имея в виду «Большую глину № 4».

Существует феномен «Золотого века», под которым понимается период расцвета, безвременно канувший в прошлое. Идеализация «Золотого века» — защитный механизм, помогающий справляться со страхом и болью от того, что мир, который мы некогда любили, изменился. Выпады против бестолкового обывателя в данном случае — форма траура. Однако у Алексея Белозерского куда больше общего с современниками, нежели он думает. К примеру, поколение миллениалов переживает нечто похожее, пытаясь отыскать в ностальгии по восьмидесятым-девяностым утраченный рай. В какой-то степени труд Алексея Белозерского — та же литература поколенческой травмы, только для этого автора травма заключается в остром переживании разрушения привычных ориентиров, ценностей и норм. То, что раньше казалось незыблемым, поставлено под сомнение или, что еще хуже — над этим посмеялись, дорисовав Джоконде усы.

Так что же случилось с искусством? Автор утверждает, что в начале XX века в постхристианской части мира стало происходить нечто непонятное, труднообъяснимое: «Новое время избавилось от Креста, Нагорной проповеди, Моления о Чаше, от вдохновленного ими искусства и явилось в мир под звуки чарльстона с черным квадратом и писсуаром-фонтаном». Именно эти произведения Дюшана и Малевича Алексей Белозерский предлагает рассмотреть пристально, чтобы понять суть «нового искусства», как писатель называет contemporary art.

Знаменитый «Фонтан» и еще более знаменитый «Черный квадрат», как и сто лет назад, вызывают фрустрацию. Автор недоумевает: как писсуар, консервные банки с фекалиями и плохо закрашенный, не такой уж и черный квадрат могли очутиться в музее? И дает следующий ответ: в рамках новой эстетики «известность и влиятельность во многом предопределяются нелепостью и бессмысленностью, безобразием и мерзотностью». Если художник публично мочится, испражняется и удовлетворяет себя, распевая национальный гимн, то за свой перфоманс непременно получит государственную премию, как Гюнтер Брус. Возмущение писатель излагает научным языком, но сильная эмоция сквозит среди терминов, то и дело являя такие слова, как «паскудство», «потуги», «имбецил», «ничтожный шаромыжник», хотя автор и отрицает их негативную коннотацию.

В лицо поклонникам современного искусства «брошены «восхищающие своими эстетическими достоинствами» сушилка и писсуар», художник назвал покупателей «любящими только дерьмо буржуазными свиньями», а они все равно ставят «Фонтан» в соседний зал с Христом и Мадонной и платят огромные деньги за использованный стаканчик от кофе. Разве можно разместить эти предметы в одном музее? Автор согласен с Ортега-и-Гассетом в том, что новое эстетическое чувство по природе рационально, писсуар Дюшана и квадрат Малевича воспринимаются «не эстетически, а физиологически, как любой материальный объект».

Алексей Белозерский задает вполне справедливый вопрос: если писсуар может быть предметом искусства, значит, любой предмет теперь разрешено разместить в музее? И отвечает: «Для того чтобы писсуар или банка с экскрементами превратились в эстетические объекты, необходимо, чтобы Дюшан или Мандзони принесли их в выставочный зал и назвали их таковыми. Это и есть правильный контекст, или дискурс, вне которого современное искусство не существует». Очень интересная мысль, с которой трудно не согласиться. Писатель делает вывод: «ценность произведения классического искусства имманентна ему и не зависит от того, когда, как и при каких условиях произошла наша с ним встреча». То есть, с точки зрения Алексея Белозерского, человеку не требуется контекст или дискурс, чтобы оценить величие полотен Рафаэля. Здесь читатель смущается, памятуя о классических произведениях, которые так же отвергали, ведь они не становились классическими в день своего появления. К примеру, «Давид» Микеланджело единогласно считается выдающимся шедевром Возрождения, но общественность критиковала скульптуру за несовершенство пропорций, библейскую недостоверность и языческую наготу. Сначала брошенной скамьей недовольные отбили Давиду руку, и только потом, спустя века, люди воспитали в себе эстетическое восприятие искусства Возрождения.

Говоря о том, что современное искусство можно понять лишь при помощи дискурса, автор забывает упомянуть исторический контекст, заметив лишь, что «человечество, смеясь, рассталось со своим прошлым». Осталось вспомнить, когда в XX веке человечеству было весело. Мир действительно изменился. Дюшан работал между мировыми войнами. Дадаисты сознательно отказались от гедонистической эстетики, отвечая на ужасы Первой мировой. А по словам философа Теодора Адорно, «писать стихи после Освенцима — варварство». Искусству потребовался новый язык, и этот язык мог показаться варварским бормотанием, как казалась кому-то варварской готическая архитектура на заре существования.

На самом деле, Алексей Белозерский соглашается с главным открытием авангардистов и высказыванием арт-критика Артура Данто о том, что после «Фонтана» искусство невозможно определять только лишь через чувственное восприятие, необходимо учитывать теоретическую интерпретацию. Авангард не базируется на чистом рацио, Дюшан не призывает мыслить логично, напротив — выдает парадокс. Возможно, есть разница между эстетическим переживанием и переживанием прекрасного? При эстетическом переживании мы познаем при помощи чувств не только прекрасное, но и безобразное, не только трагическое, но и комическое. Художник Ричард Хэмилтон вообще считал Дюшана самым чувственным из художников, так как он заставляет переживать идею. Как и «Большая глина № 4», «Фонтан» не вызывает у меня катарсиса красоты. Но при этом я испытываю разные чувства: смех, недоумение, дискомфорт, отторжение, любопытство, возможно, раздражение, как многие, как и Алексей Белозерский. Однако шок от увиденного может стать для кого-то катарсисом и откровением. Как считает Теодор Адорно, современное искусство вызывает отвращение не вопреки, а благодаря своей правдивости. Оно отказывается от украшательства, чтобы показать травму реальности. И даже если все единогласно призна́ют, что писсуар — уродливый предмет, возможна ли красота в иронии?

Алексей Белозерский дает отрицательный ответ. Опираясь на суждения Ортега-и-Гассета, он утверждает, что смех убивает сакральное: «Такова программная установка нового искусства — оно принципиально отказывается от пафоса и серьезности во имя фарса». Слова «сакральный», «творчество», «поэт», «искусство» больше ничего не значат, как ничего не значит и писсуар Дюшана, и всякое другое произведение нового искусства. В этом корень гнева и отвращения писателя к Дюшану, изгнавшему Бога из мира искусства и осквернившего алтарь: «Бердяев прав, говоря, что человечество вступило в новый мировой эон. Добавлю, что водоразделом на этом пути стало падение религиозного идеала». Вывод под стать эпитафии: «Канули в Лету империи и сословия, европейские монархии исчезли, оставив несколько конституционных симулякров», осталось лишь кладбище христианской культуры, где «искусство обречено на гибель в результате создания авангардистами произведений, несовместимых с его жизнью». Для автора искусство — священнодействие, а красота — свидетельство высшего порядка. «Фонтан» Дюшана отрицает этот порядок, и авангард не выдерживает критики с позиций христианской эстетики. Но вспомним мысль Павла Флоренского о том, что подлинное искусство всегда на грани святости и бесовщины.

Действительно, разобраться в этих вопросах непросто, а тема вызывает много эмоций. Текст, изобилующий терминами, философскими пассажами и лирическими отступлениями, требует соответствующей организации. Работая над композицией, Алексей Белозерский ограничился разбивкой текста звездочками. Также трактат можно условно разделить на три части, причем третья часть пронумерована, а первая и вторая — нет. Если разбить книгу «В черном квадрате» на главы и даже подглавы, она только выиграет. Во-первых, информационно и эмоционально насыщенный текст значительно легче воспринимать, когда он разделен на блоки. Во-вторых, научный материал сам по себе требует систематизации. Так Уилл Гомперц поступил с книгой «Непонятное искусство. От Моне до Бэнкси», и она стала бестселлером.

О жанре стоит упомянуть отдельно. «В черном квадрате» — научно-популярная книга, излагающая взгляд Алексея Белозерского на современное искусство. Писатель утверждает, что не претендует на сухую научность, ему комфортно в рамках публицистики, но все же заметим, что помощь научного редактора или хотя бы сведущего бета-читателя не будет лишней. К примеру, с точки зрения достоверности фактов, я бы предложила проверить тезис «вершины популярности Гуманизм достиг в конце 19-го века», уточнить цитату «пипл схавает» и указать источник информации о том, что «просвещенный читатель нашего времени предпочитает современному рыцарскому роману вроде «Трех товарищей» жанр, созданный «Исповедью безумца» Стринберга».

Кроме того, я бы обратила внимание на логические противоречия: обыватель глуповат и верит рекламе. Обычно в таких случаях, напротив, считается, что людям недостает образования и духовного развития, но текст же утверждает обратное: просвещение вредно. Примером авангардного искусства в книге, кроме некоторых живописных полотен, служит чарльстон — узнала я, когда выходила с танцкласса по чарльстону. Но если чарльстон — новое искусство, то джаз, рожденный вместе с чарльстоном, тоже становится в один ряд с «Фонтаном»? В таком случае хочется напомнить, что рок-музыка, которую автор противопоставляет попсе, родилась из блюза, а блюз — изначально музыка черных рабов, называемая некогда «дьявольской», «примитивной» и «разлагающей». Редактор также поправит стилистические шероховатости: грамматические («породило десятков», «две возможных тому иллюстрации»), орфографические («точно также, как в упоминавшейся сцене») ошибки, расшифрует иностранные термины («contradiction in terms», «piecemeal engineering»).

Преимущество книги «В черном квадрате» как ни странно — попадание в нерв времени, в ключевую эмоцию, которую современное искусство вызывает у большинства — недоумение и раздражение. Эпоха постмодернизма закончилась. Современное искусство устало от самого себя, появился спрос на возвращение к истокам. Люди устали от концептуализма, они хотят понятного, даже утешительного. Не зря возник термин «новая искренность»: творцы хотят рассказать о жизни без постмодернистской игры. Им нужна не деконструкция, но исцеление травм.

Пожалуй, нам давно не смешно, а ирония осталась разве что инструментом самозащиты. Отсюда ностальгический бум, прошлое — уютное место для эскапизма. Критика авангарда удачно вписывается в этот тренд. Многие читатели охотно разделят возмущение Алексея Белозерского, и в данном контексте интересно обсудить потенциальную читательскую аудиторию книги. В первую очередь это консервативные интеллектуалы старшего поколения, воспринимающие постмодернизм как личное оскорбление, и православно-ориентированная публика, не мыслящая искусство без сакрального. В литературной среде трактат «В черном квадрате» способен вызвать интерес у таких консерваторов, как Роман Сенчин, Захар Прилепин, Василий Дворцов, Светлана Макарова-Гриценко, Владислав Артемов.

В академической среде и Дюшан, и Малевич если еще не стали классиками, то очень близки к этому статусу. А мейнстрим вновь провоцирует бунт. К бунтарям, возможно, присоединятся некоторые уставшие миллениалы. Их меньше, чем консерваторов старшего поколения, но они есть. И наконец, собственно, обыватели, которые читают и ходят в музеи, но испытывают раздражение от современного искусства. Им нужна «умная» аргументация в пользу позиции против современного искусства и легитимация их чувств.

Алексей Белозерский критикует авангардистов за такой маркетинговый ход, как скандал, но сам делает не менее провокационные заявления о вреде массового просвещения и гибели постхристианской культуры. И, на самом деле, это может заинтриговать читателя. Как нон-фикшн на тему искусствоведения и философии книгу «В черном квадрате» стоит предложить таким издательствам, как «Российский писатель», «Канон-Плюс», Издательский совет Русской православной церкви. Отрывки, отдельные главы из книги допустимо отправить в журналы «Москва», «Наш современник», «Тетради по консерватизму», «Вестник философии», «Знание. Понимание. Умение», «Артикульт», газету «День литературы».

Стоит также обратить внимание на литературные премии и фестивали, поощряющие сохранение духовных ценностей: научно-просветительский форум, посвященный изучению истории, духовного наследия и сохранению традиций Святой Руси «Годеновские чтения», Патриаршую литературную премию имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, литературную премию имени А. Пятигорского, литературный конкурс «Медвяный звон».

Ксюша Вежбицкая: личная страница.

Алексей Белозерский. Родился в Москве. Окончил филологический факультет МГУ в 1990 году. Работал переводчиком, преподавателем английского языка в Международной Высшей Школе Переводчиков, во ВГИКе и МГОУ. Член профсоюза переводчиков при Союзе Писателей РФ. Перевёл Роберта Хайнлайна, Эзру Паунда, Гилберта Кита Честертона, англоязычную рок-поэзию и др.